Что делать?

ПРОЗРЕНИЕ

Мы познакомились на минувших Рождественских чтениях в Москве. Друг нашей газеты, отец Александр Коротаев из Вятки, показал мне на высокого человека в подряснике и скуфье, который шел с закрытыми глазами, опираясь на руку девушки-поводыря.
– Это Сенин, Олег Михайлович.
– Сенин, – пояснил отец Александр, – человек удивительной судьбы. Прошел через лагеря, много лет преподавал в адвентистской академии. В середине 90-х, может, помнишь, много шума наделала история его перехода в православие. За ним тогда последовала целая группа учеников. Сейчас он главный катехизатор в Тульской епархии.
То, что Олегу Михайловичу покойный владыка Серапион Тульский дал послушание миссионерствовать, стало удачей для них обоих. Когда Сенин рассказывал об успехах и неудачах в работе с сектантами в Туле, то обронил, что у него около года был поводырем-секретарем юноша Костя, которого удалось отбить у мунитов. Случай знаменательный.
Еще запомнился рассказ о «Православных заставах», которые он с ребятами устраивает в местах, куда протестанты приглашают горожан. Это не пикеты, где в адрес иноверцев выкрикиваются проклятья. Нет, людям вежливо, спокойно объясняют, куда они идут и что у них есть выбор. Даются адреса воскресных школ, приглашения на «Русские вечера», которые Сенин регулярно устраивает. На них побывали с выступлениями многие наши писатели, например, Леонид Бородин, скульптор Вячеслав Клыков, ученый Михаил Дунаев, врач-священник Анатолий Берестов и т.д. Народ уже привык в самых оживленных местах Тулы видеть этого слепого христианина, который обращается к ним со слов «люди русские, православные», говорит твердо, умно. Некоторые останавливаются...

– Олег Михайлович, мне рассказывали, что вы несколько лет провели в лагере за свои политические убеждения. В чем они заключались?

– Я попал в лагерь за создание подпольной марксистской организации. В 65-м году в Рязани несколько русских мальчиков-правдоискателей, человек 10-12, нашли друг друга и решили заняться переустройством мира. Лет нам было где-то по семнадцать, жизненного опыта, естественно, никакого, но сердце болело.

Мой путь был во многом предопределен личностью отца. Он работал директором совхоза, был убежденным коммунистом, человеком обостренной честности. Отец не скрывал своего недовольства происходящим в стране. С сокрушением признавался, что без бутылки, без взятки ничего не пробьешь, идет разложение народа.

На глазах нашего поколения происходило разрушение мечты о рае, построенном без Бога. Первое, что оскорбляло, – это пропагандистская ложь. В газетах, в лозунгах все резало фальшью. И мы видели, как народ ко всему этому относится. Презрительно, теряя веру в советскую власть.

Что делать? – вечный вопрос у нас в России.

Нашей группе казалось тогда, что мы обнаружили корень всех бед. Пришли к выводу, читая Маркса, Ленина, что существующий в СССР строй имеет мало общего с настоящим социализмом. Напоминает, скорее, государственный капитализм, в таком тоталитарном исполнении.

А раз так – нужно бороться. Когда я в 66-м году поехал в Саратовский юридический институт, то получил партийное задание создать там подпольную организацию.

– То есть ваша группа в Саратове состояла из будущих следователей, судей, прокуроров?

– Да, юристы составляли костяк. На тот момент, когда до нас добралось КГБ, некоторые уже работали в органах прокуратуры. Я, например, служил следователем прокуратуры города Рязани и вел 26 дел, в основном по несовершеннолетним преступникам.

Мучительно было видеть этих мальчишек, которым грозил большой срок. Я прекрасно знал, в каком состоянии находятся наши исправительные колонии. Они никого не исправляли. Некоторых из этих ребят я видел потом уже в рязанской тюрьме, когда сам оказался в положении подследственного.

С уголовниками, кстати, обошлось без столкновений. Вы знаете, что они очень негативно воспринимают людей из карательной системы. Но так как наша организация ратовала за справедливость, хотела восстановить законность, то к нам относились с уважением.

– Что за люди последовали за вами в Саратове, как сложилась их дальнейшая судьба?

– Это были люди с обостренным чувством социальной справедливости. Именно такие-то и гибли, отсеивались у нас в стране десятилетиями. В результате мы имеем сегодня то, что имеем.

Все они мне дороги, мои друзья, собратья по судьбе. Некоторых нет в живых. Год назад умер Валентин Кириков. Он был коммунистом, офицером. После того, как получил травму в армии, поступил к нам в юридический. Человек поразительной душевной чистоты.

Как-то раз мы собрались отметить Первомай, ко мне приехала невеста – будущая жена, и у нас, как это бывает, возникли какие-то коллизии. Под их впечатлением я, имея слабое представление об алкоголе, несколько перебрал. Что, очевидно, было заметно, потому что на следующий день Валентин с такой скорбью в голосе вразумлял меня:

– Олег, ты должен быть как кристалл, ты человек, на которого мы все равняемся.

Я действительно вел довольно аскетический образ жизни – рахметовский. Занимался закаливанием – плавал в ледяной воде, носил плащ-дождевик весь рваненький, ботинки стоптанные, но слыл при этом знатоком-эрудитом.

Скажу несколько слов еще об одном своем друге – Саше Романове, который учился накануне разгрома организации на истфаке Саратовского университета. Это человек, живущий как православный христианин, не от мира сего, умница, религиозный философ, много пишет, но при этом совершенно неприкаянный.

Не все мы смогли после лагеря вписаться в новую жизнь. Я вот, например, долгое время работал то полотером, то плотником в общежитии, то дворником.

– Насколько жестко обошлись с вашей организацией?

– Процессы проходили в Саратове, Петрозаводске, Москве. Я получил максимальный срок по этой статье – 7 лет. Но в основном участников движения просто поисключали из институтов.

Аресты могли бы быть более массовыми, нас спасло то, что осуждение пришлось на год юбилея Ленина – и в КГБ, возглавляемым Андроповым, человеком, наделенным острым государственным и чиновничьим чутьем, пришли к выводу, что это будет настоящим ляпом к юбилею – шумный процесс революционеров, которые решили продолжить дело Ленина.

– Многие ли участники вашего движения, кроме вас и Александра Романова, пришли к вере?

– Почти все мы, русские социалисты, попадая в лагерь, становились православными. Владыка Михаил Ершов – катакомбный епископ, с которым мы познакомились в лагере, говорил, что наш народ обнаруживает свою укорененность в православии тем, что, оказавшись в страданиях, мы ни к чему так единодушно не обращаемся, как именно к вере наших дедов.

Добавлю, что евреи, попав в лагерь, вскоре становились правоверными иудеями, а украинцы – вспоминаю ребят из Киевского университета, которые сидели за марксизм, – превратились в националистов, яростных таких западенцев, но тоже пришли к вере.

Ведь марксизм паразитировал на религиозных понятиях, на внутренней потребности молодежи в торжестве правды на земле. Но страдания заставили нас духовно расти, мечты об утопии облезли, как краска на морозе, и стало ясно, кто мы на самом деле, во что действительно верим.