– Вот смотрите, как совпадает, – говорит Анатолий Антонович. – 14 июня исполняется ровно 50 лет с того дня, когда нашу семью выслали из Литвы в Коми.
Он до сих пор говорит с заметным акцентом. Доброе лицо почти постоянно озарено улыбкой, но иногда начинает вдруг морщиться, он закрывает его руками, пряча слезы:
– Ну ладно, сейчас пройдет... Сопляк, сопляк, я сам себя ругаю. Старость. Раньше со мной такого не было.
Это случилось на второй год советской власти в Литве, когда большевики решили взяться за национальную интеллигенцию. Считалось, что без этих людей можно будет успешней строить социализм.
По крови литовцы, быть может, ближе к нам, чем поляки или болгары. В состав их княжества вошло в свое время немало русских земель, где Петровы постепенно становились Петровичусами и т.п. С Россией уживались неплохо, несмотря на разницу в вере. Красный террор застал Литву врасплох.
* * *
– Когда немцы вошли в Клайпеду по пакту Молотова-Риббентропа, – вспоминает Смилингис, – дядя отца Павел приезжал оттуда и уговаривал моего отца переехать в германскую зону. Отец наотрез отказался. Я был при том разговоре, на меня не обращали внимания.
Дядя говорил: «Все равно вас вывезут. Антанас, тебя заберут». Отец отвечал: «Я здесь родился, все меня знают, нас не тронут».
Так был уверен в этом, это я хорошо помню.
Он был директором школы, преподавал математику, историю, а мама – литовский язык. Но последние годы она не работала, воспитывала нас с сестрой. Оба прекрасно знали русский язык и несколько европейских. Отец был выходцем из крестьян, мама – из семьи потомственных учителей. В первую мировую войну стала сестрой милосердия от Красного Креста и несколько лет провела в Воронеже.
* * *
– Мы, дети, бегали встречать советские войска. Было очень интересно.
Наш городок Плунге, он такой небольшой, а рядом находится курорт Паланга. Зимой и осенью он пустует, и туда в 40-м году отправили эшелон интернированных поляков. Когда проезжали через наш город, поляки давали нам, ребятам, денег, просили принести хлеба.
Мы еще не понимали, что вскоре нас может постигнуть та же судьба. Литва до войны жила очень богато, ни в какие рамки моей последующей жизни это не укладывалось. «Маленькая Америка», – говорили советские солдаты. Приморский климат, очень развитое животноводство. Крестьяне выстаивали огромные очереди, чтобы сдать грудинку, бекон на экспорт. Помню еврея-булочника, который каждый раз совал мне две-три шоколадки, чтобы заполучить в постоянные клиенты.
Перед Рождеством, Пасхой мама с подругами несколько дней и ночей что-то жарили и пекли. С утра в праздник шли в костел. Мне в такие дни дарили в основном книги – нравоучительные и религиозные, но я предпочитал другие – Купера, Майн Рида. Очень любил Джека Лондона. У меня было его собрание сочинений на литовском, сто маленьких томиков.
* * *
Установление советской власти шло довольно медленно. Такая деталь. Рядом с нами была небольшая железнодорожная станция. Ее начальник по фамилии Бункус был очень дружен с моим отцом. Они играли в шахматы, выпивали иной раз по чарке.
В один из дней апреля или мая 41-го года, помню, снег уже сошел, Бункус пришел к отцу и сказал: «Ты знаешь, я только что проводил состав с литовским золотом в Германию, держи это в секрете».
Там был час движения до границы. Я потом удивлялся, как могли все государственное золото вывезти в то время, когда Литва уже была оккупирована. Несколько лет назад Великобритания это золото вернула Литве. Я не знаю точно, как оно оказалось у англичан.
С Бункусами нас потом вместе выслали, и мы рядом работали. С Виталисом Бункусом, он на год меня старше, дружны до сих пор. Год назад я побывал у него в гостях в Каунасе. Выпили по чарке, вспомнили отцов.
* * *
– Нашу семью – мать, сестру, меня, отца – просто в числе многих, многих тысяч других посадили в вагоны, опутанные колючей проволокой. Раньше в них возили коров и другой скот. Отца отделили почти сразу. В Минске, куда нас везли неделю, мы узнали, что началась война.
До Коми Смилингисы ехали не меньше месяца. В Котласе ссыльных пересадили на баржу и отправили вниз по Вычегде. На ночь баржа останавливалась, жены и дети врачей, учителей, писателей выходили на берег, жгли костры, пели литовские песни.
То там, то здесь человек по 100-150 оставляли начинать новую жизнь. В Сыктывкаре во время купания утонул мальчик, баржу задержали на сутки, ребенка искали с помощью водолазов, но так и не нашли. Это была первая смерть среди литовцев.
Смилингисов выгрузили близ Корткероса и на газогенераторных машинах повезли в лес, на второй участок. Это было в конце лета, когда ночи в Коми уже темные.
Для Анатолиса это был еще и конец детства. Он понял, что в гимназию ему с этих каникул уже не вернуться. Учебники по английскому, немецкому, древнегреческому языкам остались в Плунге. Впереди литовцев ждали уроки русского, китайского и каких-то неведомых прежде наречий.
В декабре 41-го где-то под Красноярском будет расстрелян отец – Антанас Смилингис. Товарищи опознают его среди казненных по ноге, искалеченной в детстве косой.
Немного погодя, в 42-м, умрет и мама – Бронислава, Броня, как звал ее муж. Госпожу учительницу отправят в лагерь в Нижний Чов за две горсти овса, взятых на конюшне. Где могила ее, неизвестно. Еще одна щепочка, унесенная Вычегдой.