Когда война началась, много зерна разворовывалось. И чтобы уберечь его, договорились половину семеновского храма занять под хранилище. Когда мы из Челябинска вернулись, мой папа, Ефремов Дмитрий Иванович, стал сторожить и церковь, и зерно, и все имущество.

Там одна иконка на окне стояла, круглая. Папа боялся, что ребятишки с улицы дотянутся, поломают. Переставил на стол. Утром пришел, она снова на окне, как ни в чем ни бывало. Папа удивился.

Однажды, осенью 44-года это было, я проснулась. Вижу: в храме огонек, как от лампадки. У нас в церкви прежде всегда лампадка горела перед образом святой Параскевы, а в войну перестали ее зажигать. Наш дом рядом стоял, и все было видать. Бужу отца:

– Папа, наверное, весовщик пришел, в окнах свет видно.

Отец посмотрел в окно, и верно, горит. Пошел в храм, вернулся задумчивый. «Темно в храме», – говорит. А в окно смотрим и снова свет видим. Чудеса. Тут отец сказал маме:

– Дуняша, сходила бы ты в храм, может, мне послышалось. Какое там пение идет, прямо пасхальное! И мужские голоса слыхать, и женские, очень красивые.

Мама пошла, возвращается радостная:

– И верно, поют, – говорит, – как хорошо. В окошко заглянешь – тихо, а на шаг-другой отойдешь, снова все слышно.

Мы никому не стали об этом говорить, могли арестовать за агитацию. Но с тех пор стали ждать конца войны. Решили, что было нам знамение, что Господь благословил храму скоро открыться. Так и получилось. После войны опять стала продолжаться служба. Одно плохо – звона не разрешали. Только полночь отбивать двенадцатью ударами, да когда пожар – тоже звонили.

И такая у нас церковь красивая, только в Москве, говорят, такая есть.

В последний год войны стали забирать мой возраст – 25-го года рождения. Мы, девчонки, пошли провожать ребят до речки. Сказали:

– Ну, ребята, мы будем вас ждать, возвращайтесь с победой.

Они ответили:

– Ждите нас, ждите, мы вернемся.

Из десяти человек трое вернулись, один вскоре умер.

Папа очень хотел дожить до победы. Говорил:

– Я скоро умру, но хочу увидеть – кто победит. Верю, что наши. Русский народ – сильный.

Умер он в апреле 45-го года, в самый разлив. Нескольких дней до победы не дожил.

* * *

Я, Рояк Надежда Дмитриевна, после смерти своей любимой подруги Пыстиной Марии Ивановны сложила прощальный стих:

Ты грустишь, печаль посеяла на долгие года,
Любовь твоя останется навеки, навсегда.
Стоим у гроба, плачем мы, слеза течет ручьем,
Мы Машеньку теряем и больше не вернем.
Живая ты прощалася, целовались мы с тобой,
А сердце наше билося, настал час роковой.
А дети твои смотрят и смотрят на тебя,
Взгляд их печальный, а на сердце тоска.
Твоя подруга Феня смотрит и молчит,
А сердце ее стонет, расстаться не велит.
Твои сестрички милые прощаются с тобой,
Скорбят оне и плачут, склонились над тобой.
Поздравительные открытки твои я сохраню.
Это будет память, которой дорожу.
Я прошу у Бога, дорогая, за тебя,
Чтобы жизнь твоя загробная легка была всегда.
Милая Маруся, мы облегчим твой путь,
Помолимся Богу за тебя, мой друг.
Над гробом Марии скрипка внука заиграла.
Услыши меня, прошу я, родня вся зарыдала.
Виталика любила, встречала всей душой,
А мне ты говорила: «Это внук мой дорогой».
Не раз ты говорила про внука своего,
Любовь к нему не скрыла ни от кого.
А матушку любила невестушка твоя,
Трудно ей поверить, что нет больше тебя.
Сыночек твой Володя потерял покой:
Нет больше мамы, не придет домой.
А дочка твоя Таня, в трауре она.
Трудно ей поверить, что она одна.
Народу было много, провожали тебя,
А ты лежишь нарядная, как в гости собралась.
Цветами вся осыпана, на тебе лежат,
А венков так много, красивые оне,
Дети и родные подарили тебе.
Пройдут года немалые, мы встретимся опять,
Начнем там жизнь мы новую, печаль оставит нас.
Не ходи, прохожий, не топчи ее прах,
Она уже дома, а ты еще в гостях.